Издательство VidimBooks презентовало новую книгу на церковную тему – «Церковный автостоп». Авторы – известный священник Алексей Уминский, запрещенный в служении в России и восстановленный в сане Константинопольским патриархом, и журналистка Ксения Лученко, в прошлом году выпустившая собственную книгу «Благими намерениями» о взаимоотношениях РПЦ и государственной власти в современной России. Впрочем, в данном случае Ксения Лученко выступила скорее как интервьюер, помогая записывать историю о.Алексея, которой и посвящена книга.
Отца Алексея Уминского можно назвать одним из самых популярных в «либеральной» среде священников – многолетний настоятель храма Троицы в Хохловском переулке, он много лет выступал в медийном пространстве с рассказами о православии, занимался тюремным служением, посещал маленьких пациентов фонда «Дом с маяком», вместе с прихожанами помогал бездомным, выступал в поддержку жертв «Московского дела» и других известных политических заключенных, но обходился без громких публичных заявлений, считая своим главным делом духовную поддержку людей и проповедь. Эта позиция не спасла священника от лишения сана и угрозы ареста (напомним, Уминского запретили в служении в сочельник Рождества 2024 года после ответа на вопрос слушательницы «Эха Москвы» о том, как быть, если невыносимо слушать в храме «молитву о победе»: из ответа священника можно было сделать вывод, что сам он молитву не читает, в чем его и обвинили).
Уехав из России и перейдя в Константинопольский патриархат, что дало ему возможность вернуться к священническому служению в Париже, о.Алексей почти не рассказывал о своей истории запрета и эмиграции – он не любит публично делиться собственными переживаниями, хотя многие ждали драматичных рассказов о вынужденном отъезде. Теперь, наконец, появилась возможность узнать о том, как сам священник воспринял крутой поворот своей биографии и что именно происходило с ним после запрета в служении – не только из новой книги, но и из вышедшего недавно интервью Уминского Юрию Дудю, явно приуроченного к продвижению новинки.
Руслан Терехов / SOTA
Книга повторяет, но значительно расширяет темы, поднятые в интервью. Ксения Лученко в предисловии охарактеризовала ее так: «В этой книге мы хотели запечатлеть жизнь, пока мы ее еще помним, и вместе поискать ответ, как оставаться человеком в том смутном хаосе, в который мы все по-прежнему погружены, а может быть, только начинаем погружаться». Честно говоря, не совсем понятно, как именно соавторы вместе запечатлевают жизнь, которую помнят, потому что текст – авторский рассказ о.Алексея от первого лица. И в этом большое достоинство текста: книга отличается той спокойной, деликатной и искренней интонацией, которая привычна по интервью и выступлениям Уминского (кто-то считает эту манеру слишком сдержанной и даже занудной, но для многих такой стиль общения очень дорог).
При этом самой увлекательной и, если можно так сказать, утешительной частью книги становится совсем не та, ради которой хочется ее прочитать, помня о недавних событиях.
«Тогда священникам было запрещено не только произносить что-либо публично за оградой храма, но даже в храме нужно было читать только проповеди, напечатанные в «Журнале Московской патриархии» — заранее утвержденные и прошедшие цензуру стандартные для всех тексты. Почти все священники за редким исключением выходили на амвон с журналом и зачитывали с выражением проповеди, написанные преподавателями семинарий или дореволюционными авторами. Свободно проповедовать не решались — никто не хотел проблем. Тех, кто говорил ярко и от себя, было очень мало. А уж тех, кто рисковал проповедовать христианство вне храма, были единицы, и все они поплатились за это тем же, чем и церковные диссиденты, — допросы, аресты, в лучшем случае ссылка куда-нибудь в далекую деревню»
Затягивает история детства о.Алексея – честный и простой рассказ о родителях и бабушках-дедушках, о жизни в «оттепельной» Москве, рассказы о юности, проведенной в компании хиппи и путешествиях автостопом, об интересе к религии и приходе в Церковь из компании советских неформалов – в сущности, и церковная среда тогда была такой же средой неформалов, хоть и отличной от среды хиппи. Эта история пути к священству на излете советской империи – описание одного из двух достаточно традиционных для того времени путей в Церковь: часть представителей духовенства, действительно, выбрали церковный путь после разнообразных духовных поисков, доступных советской молодежи (тут можно вспомнить того же владыку Тихона (Шевкунова)), а другая часть священников происходила из глубоко верующих семей и, нередко, из священнических династий, искоренить которые в полной мере не смогли все этапы советских гонений на духовенство. Парадокс в том, что оба варианта в советское время так или иначе определяли выбор человека как неформатный, не вписывающийся в официальную идеологию – и потому тогда священникам и диссидентам было куда проще найти общий язык, чем нынешним представителям РПЦ и российской оппозиции.
Хотя и в то позднесоветское время церковная иерархия уже достаточно мирно вписывалась в советские реалии, обладая определенным статусом и привилегиями – и об этом в книге Уминского тоже говорится.
«Через некоторое время мне стало понятно, что церковность моих знакомых из Елоховского была с гнильцой. Их очень увлекала внешняя помпезность, они воспринимали церковную жизнь как жизнь высшего общества, современной аристократии — при этом сами они были, конечно, из очень простых пролетарских семей. Пышность архиерейского служения, полурабское служение иподиаконов, которые низко кланяются, под белы ручки выводят архиерея, выдают ему гребешок, чтобы он расчесывал бороду. (…) У моих знакомых из Елоховского собора была эта излишняя театральность, и при этом каждый из них видел церковный мир с внутренней стороны. Они видели, на каких машинах приезжают архиереи, как они едят черную икру, обсуждали разные сплетни — кто «голубой», кто не «голубой». Тогда у архиереев была манера натирать себе руки французскими духами. Гаранин с друзьями подходили под благословение, а после говорили: «О, сегодня “Шанель номер пять”», «...А сегодня “Мажи нуар”». В их сознании сосуществовали благочестие, молитва, древние иконы и книги и такая специфическая, мягко говоря, субкультурность»
Но главная ценность книги в другом. Книгу Ксении Лученко «Благими намерениями» мы критиковали за то, что в ней история Церкви с 1990-х годов представлена главным образом как история церковного института, руководство которого всеми своими действиями ведет церковную структуру к сращиванию с государственным аппаратом. И в той истории, хоть и изложенной живо и увлекательно, совершенно терялось представление о том, что Церковь – это не только Патриархия, не монолитное движение, а сообщество верующих, в котором очень разные люди пытались на протяжении тридцати последних лет делать очень разные (и нередко хорошие) вещи.
Денис Галицын / SOTA
Именно этот пробел помогает заполнить книга о.Алексея Уминского, потому что он рассказывает о позднесоветской и раннеперестроечной церковной среде именно «изнутри» и с большой любовью к людям, с которыми был знаком лично – хотя и не игнорируя ошибки, проблемы и конфликты. Книга разворачивает перед нами пеструю картину существования церковного «полуподполья», в котором были и консерваторы, влюбленные в романтические мечты о возвращении Российской Империи, и модернисты, искавшие новые формы богослужения, и мракобесы, и интеллектуалы (иногда эти черты парадоксально соединялись в одном человеке), и националисты, и экуменисты.
«Оглядываясь назад, я думаю, что было, конечно, в этом что-то иллюзорное. Для нас же церковный мир был во многом вычитанный, во многом придуманный, идеализированный, такой «мир моей мечты». И ты, конечно, в нем пребывал как в какой-то такой великой иллюзии, великой красоте. Хотя, конечно, была духовная реальность, все-таки мы читали книги, молились, слушали проповеди...»
Книга прекрасна тем, что рисует эту среду позднего СССР – общины традиционалистов-монархистов, общины кочетковцев-модернистов – с любовью к людям и яркими деталями. И постоянно ставит вопрос: как же из этого церковного полуподполья выросла РПЦ путинской России, готовая благословлять войну и отлучать от сана «нелояльных»? Может быть, ответ кроется в упоминании алтарников Елоховского собора, любивших пафосные архиерейские службы?
Еще здесь описывает жизнь молодого иерея, рукоположенного в 1990 году: борьба за храм в Кашире с сошедшим с ума священником, поездки по окрестным села и поселкам в самые сложные годы Перестройки, первый визит в переполненное СИЗО и общение с заключенными…
«Это был еще такой странный период, когда были так называемые «подсвечники»: каждый, кто занимал хоть какую-то ответственную должность, считал необходимым отметиться в церкви — администрация, новые городские главы, которые вылезли из директоров заводов, из каких-то компаний, которые тут же все разворовали, приватизировали и так далее. В Кашире стали открываться мелкие банки, был даже один каширский банк под названием «Ва-банк». И владельцы приглашали священников, чтобы их освятить, — это было ужасно комично. Сейчас оглядываешься — какие-то «Ширли-мырли», только в церковном антураже. И начальник Каширского СИЗО, которое располагалось на Советской улице, тоже пригласил меня его освятить»
Описание служения в провинции в 1990-х очень доброе и трогательное – и эта часть книги тоже помогает нам увидеть ту Церковь постсоветской России, которая существовала не для власти, а «сама по себе»: без особой поддержки, без попыток использовать в идеологической работе, Церковь не епископов, а священников – порой таких же неопытных энтузиастов, романтиков и ригористов, как и их первые неофиты-прихожане. Но эта история церковной жизни очень человечна и показывает, что, собственно, люди искали и находили в церковной ограде.
«Однажды я шел в Ожерелье из одного дома в другой и мне с балкона какая-то женщина крикнула: «Батюшка, батюшка, вы не могли бы к нам зайти? Батюшка, батюшка, у меня мама умирает!» Я поднялся в этот дом на пятый этаж и увидел: в маленькой квартирке на продавленной раскладушке лежит старушка — абсолютный скелет желтого цвета — и хрипит. Женщина меня спрашивает: «Батюшка, батюшка, а можно что-то сделать?» Я говорю: «Ну что можно сделать? Она без сознания. Отходную молитву прочитать, наверное». — «Батюшка, батюшка, а можно ее причастить?» — «Но как? Она же без сознания!» — «Батюшка, ну как-то! Она столько лет хотела причаститься!» Дочь настаивала. Тогда я начал немножко шевелить старушку, и она вдруг открыла глаза и посмотрела на меня. Я спрашиваю: «Вы хотите причащаться?» — и она совершенно осознанно показала глазами, что хочет. Я ее причастил, и она умерла буквально через 10 минут. Это была праведница, к которой Бог вел меня между домами. Хорошо, что ее дочь меня увидела. Бог не забывает людей, несмотря ни на что. Если кто-то спросит, бывали ли чудеса в моей жизни, то да, без сомнений, и это одно из них».
Денис Галицын / SOTA
И это именно Церковь энтузиастов, которые пытались искать свои пути, заниматься своими проектами, не ради власти над паствой и привилегий, а ради своих представлений и том, что важно и нужно: создавали учебные заведения, журналы, передачи, благотворительные проекты, пытались восстанавливать дореволюционные традиции или искать новые формы жизни церковной общины, но в одном совпадали:
«Ни у кого не было иллюзий по поводу того, что такое Московская патриархия. Ни у отца Сергия Романова, ни у отца Владимира Воробьева, ни у отца Дмитрия Смирнова, ни у отца Кирилла Сахарова — ни у кого! И так называемые либералы, и консерваторы (хотя это разделение все-таки произошло позже) — все понимали, что это абсолютно советская сергианская структура. А все священники, которые встали во главе движения возрождения, были воспитаны в антисергианском духе. Большинство из них вышли из диссидентской среды и прекрасно понимали, с кем имеют дело. Поэтому возникла идея создавать свои братства. Этим занимались все — и левые, и правые, и центристы. Де-факто это были общественные организации. Так появилось братство во имя Всемилостивого Спаса, на которое оформили Свято-Тихоновский институт, Свято-Филаретовское Преображенское братство отца Георгия Кочеткова, братство хоругвеносцев и прочие»
Уминский, пусть краткими штрихами, но все же показывает разнообразную церковную жизни, в которой рождалось много важного и полезного, так что наложение этой книги на книгу Ксении Лученко наконец-то добавляет церковной истории постсоветской России многомерности.
А потом рассказывается о постепенной ликвидации этого неподконтрольного разнообразия, о перемещении церковных братств под контроль Патриархии и ликвидации автономии. И отсюда же о.Алексей выводит историю о том, как в церковной среде стали появляться одиозные фигуры «авторитетных духовных лидеров» и жесткие вертикали вместо прежних горизонталей, о том, как харизматичные священники незаметно стали обладателями власти и ресурсов, чего в советское время быть не могло.
«Чем больше будет церквей, — говорил патриарх Алексий, — тем меньше будет тюрем». Как сильно это звучало тогда! А оказалось, все ровно наоборот, причем в геометрической прогрессии: чем больше у нас церквей, тем больше у нас тюрем, тем больше у нас посадок, тем больше политзаключенных. И ни одного слова в их защиту! Зато в каждом СИЗО и в каждой колонии теперь есть церковь. Тюрьма никуда не делась, но при ней есть церковь — вот идеал. Люди сидят, а рядом батюшка. Душеполезно сидят, спокойно»
История постепенной трансформации людей внутри церковной среды для рассказчика гораздо важнее, чем «внешняя» история о том, как постепенно стала меняться позиция патриарха Кирилла, начавшего с развития церковного образования и евхаристического обновления, но в какой-то момент дошедшего до проповеди про «предателей в рясах», а закончившего поддержкой войны. Потому что патриарх все же далеко, а другие люди – искренне верующие, хорошо знавшие богословие и воспитанные на Шмемане и Сурожском, тратившие много сил на миссионерство и проповедь, не искавшие положения и финансовых благ, – близки самому Уминскому. Он пытается понять, что же произошло со многими из этих людей, почему их христианские идеалы не помешали им поддерживать нынешнюю политику государства, войну, репрессии против инакомыслящих?
«Люди этого круга были воспитаны в парадигме прекрасной дореволюционной России. Наверное, можно это назвать «имперским сознанием». У них была идея вернуть разрушенную, уничтоженную Россию в самом прекрасном виде. Поэтому все были в таком восторге от фигуры государя Николая Второго. (…) И все, что происходило в 90-е, казалось реальным осуществлением сбывшихся надежд. Православный институт сделали, службу милосердия сделали, православные гимназии сделали, храмы построили, иконописные мастерские открыли, книги напечатали — все сбылось! И весь интерес, вся жизнь зациклилась на создании и развитии этих вещей, о которых всегда мечталось. Вся энергия, весь пыл, весь талант, весь человеческий ресурс, что немаловажно, был подогнан — люди доверяли церкви, люди шли и были в послушании, с утра до ночи работали бесплатно, Христа ради, для того чтобы эти идеи осуществить. И они осуществились. А все остальное было неважно»
Василий Крестьянинов / SOTA
В результате государство стало восприниматься как некий гарант стабильности этих церковных начинаний – и ради их сохранения люди соглашались игнорировать то плохое, что происходило рядом, не интересовались причинами политических протестов, видя в них лишь опасность, подобную той, которая разрушила когда-то Российскую империю. Так появилась иллюзия возрождения Великой России Прошлого, ради которой никаких жертв в настоящем не жалко. Ответ грустный, но дан он с искренней болью, ведь среди тех, кого Уминский описывает на этих страницах, есть и люди, когда-то благословлявшие его на священство и помогавшие на этом пути.
О.Алексей Уминский все время говорит, что не любит вспоминать о прошлом и думать о будущем, он живет настоящим. Однако его воспоминания о событиях отдаленного прошлого очень живые и теплые – чего не скажешь о рассказе о прошлом недавнем: история событий с 2022 года до настоящего времени выглядит куда более сухой и сдержанной. И это неудивительно.
Уминский по-прежнему не стремится рассказывать о собственных чувствах и выборах – это видно по тому, как сдержанно в книге упомянуты самые, казалось бы, важные события жизни: встреча с женой, например, или решение стать священником (о трагической гибели старшего сына он вообще никогда не говорит, что тоже понятно). А история с 2022 года требует рассказа о серьезных решениях и личных выборах, о непростых переменах, и к тому же о том, что и сейчас ощущается тяжелым и болезненным – вряд ли эти страницы дались рассказчику легко.
«Я спросил, кто же новый настоятель, и он мне отвечает: Андрей Ткачёв. И тут я заржал и сказал ему: «Ну, ребята, вы даете!». Все это, конечно, было сделано специально, чтобы уязвить меня побольнее — и такие скорости, и именно этот настоятель, полная противоположность мне. Все это было ради того, чтобы унизить и поиздеваться».
Уминский деликатен в рассказе о сменившем его в приходе одиозном священнике Андрее Ткачеве: он благодарен «сменщику» за то, что тот принял к сведению все его рассказы о здоровье оставшихся в храме священников и приходских работников и вел себя с ними порядочно. Но остается вопрос, насколько искренне Уминский может себе позволить сейчас высказываться о том и о тех, кто остался в России, чтобы никому не повредить.
Рассказы об отъезде из России и новом служении в Париже позволяют узнать хронику событий и при этом они полны оптимизма, который удивляет и вызывает даже некоторое недоверие. По словам Уминского, после отъезда ему стало легко, поскольку наконец-то закончилась необходимость балансировать между своим отношением к происходящему после начала войны в России и невозможностью открыто высказываться, чтобы сохранить приход. Эти отношения с оставшимся в России приходом – кажется, самое болезненное, что прорывается в книге несмотря на сдержанность: когда священник описывает обиды части своих прихожан на его отъезд, конфликты в приходских чатах, ссоры со своим старым другом профессором-сектоведом Дворкиным (публично осудившим его переход в Константинопольскую Церковь), деликатная интонация порой изменяет рассказчику, выдавая горечь и отголоски обиды. Хотя, наверное, и его бывшим прихожанам в Москве, тяжело перенесшим его отъезд, грустно будет читать некоторые абзацы, демонстрирующие, что прежняя жизнь для настоятеля храма в Хохлах завершилась и началась новая:
«Встреча выпускников» храма Троицы в Хохлах меня не интересует, эта страница в моей жизни закрыта. Приход продолжает существовать, и без меня прихожане все еще помогают заключенным, родителям детского хосписа «Дом с маяком», они даже нашли возможность собираться на воскресные чаепития в трапезной другого храма — многое осталось, но это уже их собственная жизнь, отдельная от меня»
Впрочем, о.Алексей подчеркивает, что продолжает общение со своими прихожанами онлайн и порой ведет долгие беседы, пытаясь изменить чье-то отношение к российской политике, войне, плетению маскировочных сетей и иным способам поддержки «своих».
Если автор вполне искренен в описании своих чувств, то ему можно лишь позаимствовать – он и впрямь умеет жить настоящим, не тоскуя по оставшемуся позади и до конца с ним не расставаясь.
«Я не скучаю по Москве и по России, потому что у меня нет ощущения, что я все это отрезал, что я больше с этой землей и страной не имею отношений. Родина — это люди, это та любовь, которая растворена в тебе и в пространстве твоей жизни».
Не всем в эмиграции бывает так легко, как, если судить по книге, с первых же дней отъезда было легко о.Алексею Уминскому. И все время удивляешься: неужели может быть легко человеку в 60 с чем-то лет собрать чемодан и в один день покинуть родной город, приход, в который вложены годы служения, друзей, жену и отца, в конце концов (ведь сам Уминский ранее пишет, что на первое предложение уехать сказал, что это невозможно)? Неужели перемещение по нескольким странам (пусть и тем, где живут друзья, где тебя принимают и поддерживают) совсем не вызывает горечи и растерянности и все, что тревожило рассказчика – это перспектива переезда в Париж, который он по прежним визитам не очень любил? Неужели совсем не жаль всего того, что делалось в России с его участием? Может быть, этот оптимистичный рассказ о сравнительно недавнем отъезде – скорее очередная попытка скрыть свои чувства, чем показать их? И, возможно, когда-нибудь позже мы еще прочтем другую книгу, в которой история этих нескольких драматичных лет будет переосмыслена «на расстоянии» и в других красках?
К автобиографии – то ли для объема, то ли для дополнительной характеристики позиций Лученко и Уминского, – добавлены несколько расшифровок выпусков программы «Как быть?» с YouTube-канала The Breakfast Show – и это худшая часть книги. Эти диалоги могли интересно восприниматься в моменте, но превращенные в тексты они выглядят как очередное бесконечное пережевывание набивших оскомину вопросов «Почему люди в России такие инфантильные и не пытаются что-то изменить?», «Почему на фоне большой войны они продолжают жить обычной повседневной жизнью?», «Можно ли проявлять сочувствие к ветеранам СВО?» (при этом Ксения Лученко очень старается продолжить заочно начатый в другом эфире спор с Юлией Галяминой, что уж совсем неудачно смотрится в текстовой версии эфира, добавленной в книгу про жизнь Уминского). Расшифровки интервью на You-Tube-каналах – не тот литературный жанр, в котором видишь какую-то ценность (кроме документальной, если в интервью зафиксированы чьи-то важные позиции). Хотя порой и здесь ответы Уминского оказываются удачнее поставленных вопросов – например, на критику людей, которые на втором-третьем году войны почему-то (не свергли Путина?) ходят на концерты, на выставки и гуляют по городу, он справедливо замечает, что даже война не отменяет жизни:
«Мы не отворачиваемся. Одно не должно исключать другое. Мир существует в одном и том же измерении. Трагедия, ужас, катастрофа, радость, надежда, упование и «чаю воскресения мертвых» одновременно».
А еще в книге есть две обрамляющие ее проповеди о.Алексея Уминского – первая напоминает о призыве Христа апостолу Петру идти к нему по воде, вторая говорит о несении каждым своего креста. И они немного утешают.
«Когда каждый из нас открывает Евангелие, он должен понимать, что эти слова, которые я читаю сегодня и сейчас или которые звучат в храме, — они всегда обращены лично ко мне. Это ко мне Христос сейчас обращается с этими словами. Это я посреди этой бури, среди смерти, среди тьмы, и надежда у меня только на Христа. И он говорит мне: «Не бойся. Иди ко мне по воде».
