18 августа в России случилось удивительное событие – обретение мощей князя Дмитрия Донского. Самое удивительное в нем, пожалуй, то, что мощи эти никто не терял.
Найти непотерянное
В новостях федеральных каналов новость подавалась как сенсация: во время реставрационных работ в Архангельском соборе Кремля обнаружились останки князя Дмитрия Ивановича. «Обретение его мощей неожиданно, почти сказочно. Это тоже символ» – сообщил по этому поводу Владимир Мединский, а Владимир Путин назвал событие «чудесным открытием». Патриарх, которому уже случалось ранее внезапно находить в своей кладовке утраченные чудотворные иконы, не растерялся, а сразу начал думать, как лучше распорядиться находкой – известно, что часть мощей отправят на войну в качестве чудесной поддержки российских войск, а остальное распределят по храмам страны.
Если ориентироваться на новости, может и впрямь сложиться на диво эффектная картинка: на пятый год войны, когда вот прямо совсем-совсем осталось поднажать, чтобы победить, во время случайного ремонта пола в храме археологи находят отлично сохранившиеся останки князя, ставшего в каком-то смысле символом победы на Куликовом поле и канонизированного РПЦ. Это ли не знак поддержки свыше?
Красиво, если не уточнять детали. Но стоит их уточнить, и получается, что удивительным образом обретенные останки все века пролежали не неизвестно где, а в гробнице, местонахождение которой было прекрасно известно всем, в том числе археологам, которые теперь решили ее вскрыть. Ведь после кончины князя, согласно летописным источникам, похоронили в Архангельском соборе Кремля. Потом собор перестраивался в начале XVI века, и захоронения переносились в новое здание. А в 1860-е годы в соборе проводили отопление, из-за чего пришлось вскрывать гробницы и передвигать саркофаги князя Дмитрия и его отца Ивана Красного. Но и тогда ни у кого не возникало вопросов, где чей гроб – ведь они даже были подписаны. Что подтверждает фотография саркофагов Дмитрия Донского, Ивана Красного и Дмитрия Жилки Углицкого 1905 года из коллекции Музея архитектуры А. В. Щусева.
В комментарии «Вестям» заместитель гендиректора Музеев Московского Кремля Андрей Баталов не очень внятно попытался объяснить, что же в таком случае сейчас нашли: «Мы знали, что Дмитрий Донской был погребен именно на этом месте. Погребен вторично, в 1507 году, когда саркофаги вносили в новопостроенный собор. Это мы знали. И эпитафия над гробницей четко указывала на то, что здесь погребен Дмитрий Донской. И летопись под 1507 годом точно указывала, что у стены похоронен его отец Иван Иванович Красный, а рядом с ним положили Дмитрия Ивановича Донского (…) ...Мы знали, что в 1860-е годы, когда делали отопление в соборе и прокладывали трубы калорифера, то гробницы, стоящие у самой стены, разбирались, и саркофаги вытаскивались. И по исследованиям, которые были в 2007 году, возникла уверенность, что саркофаг Ивана Ивановича Красного положили на саркофаг его сына Дмитрия Донского. Вот в этом была интрига (…) То есть оказалось, что и саркофаг, стоящий у стены, и саркофаг Дмитрия Донского поднимали во время прокладки калорифера, видимо, отодвигали их в сторону, выносили, прокладывали калорифер и поставили на поверхность земли. Из-за того, что из-за этих манипуляций, значит, оказалось, что нет места для саркофага Ивана Ивановича. И поэтому, чтобы он поместился, выбрали поверхность стены собора и сделали нишу, куда его выдвинули. Поэтому его трудно было достаточно обнаружить».
Из этого объяснения ясно, что сотрудники музея всегда знали, где саркофаг с телом Дмитрия, что он был к тому же подписан, но в XIX веке его переставили на другое надгробие. И что сомнения были скорее про то, куда задвинули саркофаг Ивана Красного. Действительно, интрига!
Не было ранее сомнений и в том, что в гробнице князя Дмитрия Донского хранится именно тело Дмитрия Донского. С чего бы кому-то было в этом сомневаться? Мощи не увозили, не похищали, не прятали, не перезахоронили неизвестно где при туманных обстоятельствах, не перетаскивали в какой-нибудь музей атеизма, да и не возникало к ним интереса как к мощам, потому что канонизирован князь был только в 1988 году. Так что сомневаться в подлинности останков вроде бы и раньше никому не приходилось. И теперь речь не идет о том, что проведена какая-нибудь экспертиза ДНК, – заключение о подлинности останков было сделано просто по их внешнему осмотру и с опорой на имеющиеся исторические сведения.
Вскрыли могилу и убедились: да, похоже, кости того самого князя, как и записано.
Когда покойников воровали?
Порой мощи православных святых действительно приходилось искать, но случалось это в иных ситуациях. Например: в советские времена храм, где был погребен тот или иной святой, разрушали либо превращали в светское учреждение, а находившиеся там захоронения вскрывали и отправляли в музейные фонды, выбрасывали, уничтожали, а порой сами верующие могли тайно их перепрятать (и накануне закрытия храмов так часто делалось). И далее уже были возможны самые запутанные истории: останки того или иного святого где-то тайно перезахоронили, где именно, помнили только участники событий и те, кому они сообщили, места были указаны не точно, а бурная история России XX века не способствовала ни сохранению храмов и их могил, ни сохранению людей и их воспоминаний.
Одна из известных историй такого рода (красочно описанная в нашумевших «Несвятых святых» очевидцем события Тихоном Шевкуновым) – обретение мощей патриарха Тихона (Белавина) в Донском монастыре в 1992 году. Первый патриарх Русской Церкви, избранный после трехсотлетнего Синодального периода, умер в 1925 году и был похоронен где-то у стены трапезной Малого Донского собора, но потом монастырь был закрыт, точных сведений о могиле не осталось, зато осталось много версий: что патриарха тайно перезахоронили, что могилу власти вскрыли и тело патриарха сожгли в созданном в монастыре крематории. Вторая версия даже подкреплялась некоторыми деталями: лидер инициированного советским руководством обновленческого раскола митрополит Александр Введенский в 1930-х годах служил в том самом патриаршем облачении, которое было на патриархе Тихоне в момент погребения, – логично было предположить, что могилу вскрыли и ценное облачение забрали, чтобы передать «своему» митрополиту (позже выяснилось, что облачение было изготовлено в трех экземплярах). В 1991 году в возвращенном РПЦ монастыре случился пожар, и уже после него, в процессе ремонтных работ, обнаружили наконец захоронение патриарха, причем изначально за пустой саркофаг приняли как раз калорифер отопительной системы и лишь позже под ним отыскали тщательно спрятанный склеп с телом патриарха. В такой ситуации справедливо назвать находку «обретением»: где искать, точно не были уверены, да и в том, что тело по-прежнему покоится здесь, тоже сильно сомневались.
Но в истории с захоронением Дмитрия Донского сомнений и непониманий не было. И остается только один вопрос: с чего вообще понадобилось именно сейчас вскрывать могилу князя и извлекать из нее останки (да еще и придавая этому видимость внезапной случайно находки во время ремонта пола).
Святой победитель
Ответ, в общем-то, тоже зарыт неглубоко. И его очень трогательно сформулировал член Изборского клуба Николай Сапелкин: «на фронтах специальной военной операции требуется духовное утешение. А Дмитрий Донской известен в большей степени не как князь-администратор, а как князь-воин. С его именем связана победа на Куликовом поле».
Фото: ТАСС / Вячеслав Прокофьев
Видимо, передачи Церкви рублевской иконы Троицы оказалось недостаточно для духовной поддержки фронтов, и потребовалось срочно выудить из закромов какую-нибудь новую святыню, тут и вспомнили про князя Дмитрия Донского – как же так, персонаж символичный, а мощи его до сих пор не выставлены для поклонения!
Спасибо, что чудесно обрести мощи святого князя не предложили лично президенту – ведь мог бы зайти в Архангельский собор и между делом случайно поковырять саркофаги, было бы еще символичнее.
Николай Сапелкин прав в одном – имя Дмитрия Донского прежде всего связывается с победой в Куликовской битве. Это событие в русской истории является одним из знаковых и, соответственно, обросло богатой мифологией (хотя формально, как и с не менее знаковой Бородинской битвой, исход сражения не был равен падению монголо-татарского ига, но, впрочем, в отличие от той же Бородинской битвы, Куликовская действительно была выиграна). Попробуйте при сторонниках «канонической версии» событий усомниться в реальности поединка Челубея и Пересвета и вообще задаться вопросом, существовали ли на самом деле загадочные монахи Пересвет и Ослябя, почему-то отправленные из монастыря воевать, хотя принявшим монашество этого делать никак не полагается… А задаться вопросом, действительно ли Дмитрий Донской перед Куликовской битвой заехал к преподобному Сергию Радонежскому за благословением, если ему было немного не по пути, да и другие щекотливые обстоятельства мешали? Все эти вопросы интересны и обсуждались историками, но их версии мало влияют на общепринятую картину. А поскольку сейчас в России опасно пересматривать исторические мифы, вполне закономерно, что именно Дмитрий Донской кажется властям ярким символом прежних побед, военных и духовных – вот кого полезно выкопать из могилы и передать войскам для вдохновения.
Хорошо, Дмитрий Донской управлял Московским княжеством в период Куликовской битвы и возглавлял войска – тут не поспоришь, связь очевидная. Даже если обсуждать, успешный ли он был в целом правитель и хороший ли военачальник (всего через два года Москву захватят войска хана Тохтамыша), но битву организовали, провели и выиграли.
Но вот почему этот князь был канонизирован, если святость не связана с военными победами? Этот вопрос гораздо сложнее и «неудобнее».
В каком чине прославлен Дмитрий Донской? В святцах есть преподобные и святители (монахи и важные церковные деятели), равноапостольные (миссионеры), мученики за веру и страстотерпцы (терпеливо переносившие страдания не за веру), есть бессребренники (врачи, лечившие даром), есть юродивые Христа ради… А есть благоверные князья, и с ними всегда непросто разобраться.
Княжеская версия святости
Современный учебник богословских школ «Агиология», посвященный православному пониманию святости, так описывает благоверных: «Это разряд святых монархов, прославившихся своим благочестием, милостью и заботой об укреплении христианской веры». Так прославляли византийских императоров, например, тех, кто проводил важные церковные соборы. В русской же церковной традиции благоверными признаны около 50 князей и княгинь. И если с княгинями обычно все более-менее понятно: были благочестивы, активно занимались благотворительностью, основывали монастыри, то с князьями нестандартнее. Во-первых, благоверными почему-то объявляли только князей, но не царей позднего периода, хотя, если сравнивать с византийской традицией, у царей было куда больше возможностей заботиться об укреплении веры, чем у князей Древней Руси, которые были в основном заняты военными походами и разборками с соседними князьями, так что в лучшем случае успевали заложить пару храмов или наладить контакт с присланным из Константинополя митрополитом.
Нет, у русских князей, конечно, появлялись поводы проявить себя и на духовном поприще. Иные стриглись в монахи (обычно перед смертью, что очень удобно), некоторых в монахи постригали насильно, кого-то убивали, и он принимал это со смирением (Борис и Глеб), а кто-то даже и не со смирением (Андрей Боголюбский), приличное количество князей мученически погибло во время поездок в Орду (правда, не обязательно именно из-за религиозных разногласий, но всякое бывало). Как-то из всего этого выводится общая идея «жертвенного служения своему народу и вере», примерное обоснование княжеских канонизаций. Где точные критерии этого подвига, и почему одних князей за него прославили, а других – нет, вопрос туманный.
Вот и Дмитрий Донской канонизирован как благоверный князь – потому что укреплял веру: храмы строил, с Церковью дружил, и силой оружия защищал православный народ от монголов, которые к 1380 году из язычников уже превратились в мусульман. При этом канонизировали его достаточно поздно, в 1988 году на Поместном соборе в честь тысячелетия Крещения Руси.
Отечество как святыня?
Сам по себе факт церковного прославления через 600 лет после смерти не очень странный для русской церковной истории, где вообще канонизации происходили неравномерно и с перерывами. Например, множество святых предшествующих эпох канонизировали на двух соборах, случившихся в годы правления молодого Ивана Грозного (когда главой Церкви был митрополит Макарий и будущий тиран еще вел себя относительно прилично). Зато с XVIII века почти триста лет канонизации можно пересчитать по пальцам – в Синодальный период к этому мероприятию относились настороженно, и лишь на закате Российской Империи, при Николае II, щедро канонизировали более десяти святых (больше, чем за предшествующие триста лет). Потом пришла советская власть, и число святых в Церкви сильно увеличилось за счет новомучеников и исповедников, но вот канонизировали их либо в Зарубежной Церкви, либо уже после смены режима (процесс канонизации новомучеников тянется до сих пор, а теперь уже кажется, что скоро он остановится снова в связи с запретами на очернение истории). Естественно, что отнюдь не всегда канонизации совпадали по времени с недавней смертью человека. В идеале картинка может так выглядеть: подвижник умер, люди, помня его заслуги, стали его почитать, отсюда возникла традиция, которую Церковь через некоторое время зафиксировала. Но на практике про святых прежних эпох нередко вспоминали с большим опозданием – и за этим стояли разные мотивы.
Чем официально руководствовались представители церкви в 1988 году, канонизируя Дмитрия Донского, можно узнать из сделанного на том соборе доклада митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия. Князь был не единственным, кого на соборе предлагалось канонизировать: вместе с ним святыми были признаны Андрей Рублев, Максим Грек, Ксения Петербургская, Феофан Затворник, Игнатий Брянчанинов и еще несколько представителей Церкви – но все они были известными монахами (а Ксения Петербургская – не менее известной юродивой). Конкретно князя Дмитрия канонизировали за «любовь к ближним, служение Отечеству, благотворительность и храмоздательство». Вероятно, идея добавить его в православные святцы на тот момент была вызвана известностью исторического персонажа – 1000 лет Крещения Руси, князь, с именем которого связана Куликовская битва, очень поддержит возрождающееся, так сказать, национальное самосознание. Но удивительно, что в разнообразных церковных публикациях, объясняющих причины этой канонизации, на первое место часто выносят именно защиту Отечества (которая озвучивалась и в докладе митрополита Ювеналия). А еще собирание земель.
Тут хочется спросить: позвольте, защищать Отечество, положим, дело хорошее, но как оно связано с христианским подвигом? Это просто разные вещи. И как бы ни оценивать исход Куликовской битвы с точки зрения значения для российской истории, это все же защита формирующегося государства, а не православной веры и церкви (которая на Руси под монголо-татарским игом вполне себе сохранялась и даже переживала духовный подъем – Сергий Радонежский и Андрей Рублев тому примеры). Собирание земель тем более очень далеко от христианских подвигов, этак можно начать и за успехи в экономике людей начать канонизировать.
И все бы еще куда ни шло, если бы помимо военных успехов князь Дмитрий был известен особо благочестивой жизнью – да, вот такой хороший известный князь, и Куликовскую битву для страны выиграл, и в целом вел жизнь достойную христианина, давайте его прославим. Но в биографии Дмитрия Донского были детали, которые несколько странно сочетаются с образом смиренного покровителя Церкви. Проще говоря, его решениями была подогрета довольно неприятная церковная смута, которая сильно повредила авторитету церковной иерархии в глазах верующих.
Чехарда митрополитов
Детство и юность Дмитрия пришлись на годы, когда русской Церковью управлял митрополит Алексий (тоже канонизированный). Уже тогда ситуация осложнялась конфликтом между московскими и литовскими князьями: интересы, очевидно, уже не совпадали, а вот митрополит для княжеств все еще был общий и находился в Москве, хотя все еще официально считался Киевским. Легко понять литовских князей, которым совсем не нравился такой иерарх! Они требовали от Константинопольского патриарха (напомним, в те времена именно он назначал митрополитов на русскую кафедру) либо «нейтрального» митрополита, который в самом деле будет оставаться в Киеве, либо своего собственного, для отдельной литовской кафедры.
Желание понятное, но реализовалось оно в Константинополе, мягко говоря, странно: как раз в период правления Алексия Константинопольский патриарх рукоположил второго митрополита для Киева, Руси и Литвы – им стал Киприан (судя по всему, сам он и постарался, потому что ранее приезжал на Русь для исследования разных церковных конфликтов и воспользовался ими, чтобы обвинить в глазах священноначалия митрополита Алексия). Ситуация сложилась странная и неприятная: кафедры толком не разделились, зато митрополита уже два. Так или иначе, Киприан стал заниматься Литвой и Киевом, и подразумевалось, что после смерти Алексия он станет митрополитом «для всех».
Самому Алексию эта перспектива не очень нравилась, но другого достойного преемника у него не было (считается, что он уговаривал стать следующим митрополитом Сергия Радонежского, но тот отказался наотрез). А вот у князя Дмитрия кандидат был – в историю он вошел под именем Митяй. Судя по всему, персонаж был энергичный и князю нравился громким голосом и умением красиво служить, но нравственными достоинствами не отличался. Однако это не помешало князю после смерти Алексия в 1378 году проявить не христианское смирение с послушанием, а наоборот – довольно грубо вмешаться в церковные дела: приехавшего на кафедру митрополита Киприана не просто выгнали, но еще и ограбили, а Митяя поместили в митрополичью резиденцию.
Но княжеский кандидат авторитетом не пользовался даже у своего духовенства, поэтому его все-таки пришлось отправлять в Константинополь для официального «утверждения». Но не доплыл: по дороге как-то подозрительно скоропостижно скончался, чуть ли не от рук своих же спутников, а свита поступила очень креативно и попросту утвердила в Константинополе выбранного из своей же компании игумена Пимена (не зря же ехали, хоть какого-то митрополита привезем). В Константинополе на тот момент атмосфера была такая, что за взятку русским митрополитом готовы были утвердить кого угодно, вот Пимен в этом качестве и вернулся в Москву. Идея была, конечно, так себе, потому что князю Дмитрию это дико не понравилось. Он-то не за тем людей посылал и деньгами снабжал. Пимена сразу отправили в ссылку.
Все это время где-то в Литве сидит обиженный митрополит Киприан, и не просто «сидит обиженный»: он вообще-то в этот момент уже предал князя Дмитрия анафеме. И да, в 1380 году, в момент битвы на Куликовом поле, анафема эта еще как бы действовала (и вообще-то считается, что преподобный Сергия Радонежский поддерживал Киприана, на что и ссылаются историки, сомневающиеся, что князь при таком раскладе поехал бы к нему перед битвой за благословением). Вот так интересно выглядит изнанка благочестивой защиты Отечества от нехристей. Строго говоря, в этот момент у Русской Церкви вообще не было главы: Пимена сослали, Киприан в Литве, князь под церковным проклятием… войска пришлось благословлять коломенскому епископу.
Потом вроде бы все утряслось: князь помирился с Киприаном и снова позвал его в Москву, следовательно, анафема была снята. Но нет, так просто дело не кончилось: после захвата Москвы войсками Тохтамыша Дмитрий снова поругался с митрополитом Киприаном. Вроде бы ему не понравилось, что в трудный момент митрополит уехал из города. Тот факт, что сам Дмитрий уехал еще раньше (он, конечно, собирал войска, но как-то не успел собрать), а митрополит вообще-то сумел вывезти из столицы, уже охваченной беспорядками, княгиню и княжеских детей, почему-то князя не навел на смиренные мысли. И Дмитрий… снова прогнал Киприана, вернул из ссылки Пимена и сделал митрополитом его.
Потом было еще много всяких безобразий с участием других русских церковных иерархов (суздальский архиепископ Дионисий даже умудрился стать временно назначенным митрополитом при двух, так сказать, действующих соперниках) и представителей Константинополя, но закончилась смута только в 1389 году со смертью князя Дмитрия и Пимена. После этого митрополитом на всей территории Литвы и Москвы остался переживший всех Киприан, которому пришлось разбираться с последствиями десятилетней церковной неразберихи. И как бы ни были «хороши» тут все персонажи, все же Киприан в историю вошел как вполне приличный митрополит, так что если бы не активное желание князя Дмитрия вмешиваться в церковное управление, назначать и менять своих кандидатов, смуты бы не случилось.
Вот такой князь Дмитрий Донской своеобразный святой. И, если знать эти детали его биографии, возникает вопрос, кому в современной России он кажется таким важным духовным ориентиром, что его мощи срочно понадобилось отыскивать в его же могиле? На фоне истории Донского символичным выглядит и другая свежая сцена: 20 августа на молебне перед «обретенными» мощами в Архангельском соборе Путин был, а вот патриарха Кирилла не было – улетел на Соловки. Может быть, стоило бы княжеские кости не тревожить и не извлекать на свет увлекательную историю про правителей, лично меняющих церковных иерархов…
